Архив номеров

Последние новости

Нет новостей.
 

11/11/2011
У КРАМСКОГО – «НЕИЗВЕСТНАЯ», У ЛЮБИМОВА – «СЕСТРЫ КАВОС»

    0 баллов
Крамского представлять не надо: он олимпиец русского искусства. Его «Неизвестная» («Дама в коляске») находится в Третьяковской галерее и по¬прежнему привлекает и напрягает зрителя: кто она, каких кругов, чьих фамилий?
Другое дело – наш современник, почти забытый живописец и график Александр Михайлович Любимов (1879 – 1955). Все знают режиссера с Таганки, Любимова¬актера, Любимова – спортивного комментатора. Но Любимов – художник?! Что же он такого изобразил, чтобы ставить его рядом с Крамским?
Не тратя времени на «статистику» (где родился, крестился, у кого учился), приглашаем читателя этих строк мысленно переместиться в город Владикавказ (Северная Осетия), где есть художественный музей, а в нем – картина – портрет «Сестры Кавос», автор А.М. Любимов. Эта картина такая же загадка для нас, как для современников Крамского его «Неизвестная».
– Помилуйте! – всплеснет руками нетерпеливый читатель. – У Крамского дамочка и впрямь инкогнито, можно сказать, плод фантазии автора, а у вашего Любимова сестры даны с конкретной петербургской фамилией. Где ж тут загадка?
После этой тирады дадим возможность автору реплики помолчать, подумать, повспоминать. И он больше возмущаться не будет. Кавос¬то Кавос, а вот кто именно представлен на этой картине? Помнится, известный художник¬искусствовед Александр Николаевич Бенуа родственно связан с фамилией Кавос, и он перечисляет немало тетушек и дядюшек в своих многокнижных мемуарах, но нет даже упоминания о картине Любимова «Сестры Кавос», не то что комментариев. Автор картины умер более полувека назад, тоже не оставив пояснений – ху¬из¬ху; Гоголь (искусствоведы) молчит. А поскольку природа не терпит пустоты, возьмем грех на душу и попытаемся изложить версию по поводу героинь работы Любимова.
Но сперва представим ее. На фоне типично петербургской решетки, обрамляющей охристый особняк с низко сидящими в зимних сугробах окнами, мы видим на первом плане двух идущих улыбчивых барышень в богатых шубах и шапках, а та из девушек, что ближе к зрителю, еле сдерживает за ошейник породистую собачку, вставшую на дыбки. То ли вслед пробегавшей кошке, то ли проехавших встреч саней.
Живопись полотна добротная, академической школы, барышни – «румяные, от мороза чуть пьяные», явно не из простых, породистые, как и ведомая за ошейник собачка. Лет через десять – двенадцать об этом сюжете будут вздыхать в зарубежных кабаках офицеры, «потерявшие родину», и дамы, потерявшие молодость и мужей. Прибавляет картине шарма название: «Сестры Кавос». Оно пробуждает у зрителя повышенный интерес к молодым особам – как зовут, как живут, чем занимаются?..
Действительно, прежде чем запечатлеть своих героинь на картине, художник наверняка понимал, что выносит на публику конкретных людей, и не на сейчас, а на будущее, и потому дал нам опознавательный знак ¬— фамилию Кавос.
Взяв за исходную точку – год написания картины (1906), выходим на одну из моделей – талантливую, известную в художественных кругах выпускницу Академии художеств, ученицу П.П. Чистякова – Екатерину Сергеевну Зарудную¬Кавос (1861 – 1917). В 1889 году она заявила о себе как о добротной портретистке, изобразившей историка Бестужева¬Рюмина (Третьяковская галерея).
Потом были портреты поэта В.С. Соловьева, писателя М. Горького, художника И. Репина, революционерки Розы Люксембург. Это уже были 1900¬е годы.
В Петербурге она была известна тем, что в доме на Кирочной, принадлежавшем мужу – Евгению Цезаревичу Кавосу, она практиковала прием гостей в своей мастерской. Бывали у нее Репин, Матэ, Ярошенко, Серов и еще многие известные и талантливые. Такими салонами всегда была богата Северная Пальмира.
Надо сказать, что хозяйка мастерской охотно принимала в свой круг и тех, кто только¬только сумел выделиться из массы художников, не будучи петербуржцем. Так случилось и с пейзажистом­вятичем – Аркадием Рыловым. Он еще не написал тогда свой «Зеленый шум», принесший ему широкую известность, но на Весенней выставке в стенах Академии художеств «зашумела» его картина «Догорающий костер»: два старых рыбака, заночевавших на таежной речушке, готовы продолжать свой путь на видавшей виды лодчонке. Картину заметили сотрудники Русского музея и решили приобрести ее, но пока составляли и утверждали договор, проявил оперативность московский собиратель П.М. Третьяков. Скоренько съездил в Питер, внес задаток устроителям выставки и оставил картину за собой. А далее – слово Аркадию Рылову.
«Мой успех на Весенней выставке начал понемногу сказываться. Получил письмо от не знакомой мне художницы Зарудной­Кавос. Она просит меня принять участие в ее рисовальных выставках, а пока зайти познакомиться.
На Каменноостровском проспекте у нее была великолепная мастерская, прекрасно отделанная деревом в стиле итальянского ренессанса, с такой же мебелью. Хозяйка Екатерина Сергеевна, симпатичная недурненькая брюнетка лет тридцати пяти, приветливо, не без кокетства, меня встретила, показала свои портретные работы… Предложила пользоваться художественными изданиями из замечательного резного шкафа и посещать ее четверги. Я с благодарностью принял приглашение. Хозяйка угостила меня чаем со всякими штучками, после чего я, конфузясь, поцеловал ручку и раскланялся».
…Не так уж много мемуарных свидетельств о реальной жизни нынешней юбилярши Екатерине Сергеевне Зарудной­Кавос. И поэтому мы продолжим мемуары Рылова. Но сперва о неудачной попытке Екатерины Сергеевны сосватать к себе в мастерскую восходящий талант Бориса Кустодиева. Он был приглашен преподавателем в ее мастерскую. Увы, союз оказался недолговечен. Спустя три месяца Кустодиев самоустранился от занятий, не отвечал на ее увещевательные письма и, наконец, объяснился в коротком письме¬записке. «… Вы не поняли или не хотите понять своей роли заведующей мастерской и создали салон для приятного времяпровождения, а не [для] серьезной работы… Вы находили, что я не так рисую, [не так] показываю, а я пришел не учиться, а руководить. Вы забыли также и мои условия: мне нет дела до рекламы Вашей мастерской, до того, выгодно или не выгодно Вам подобное предприятие»…
Наверное, так и было, и приятное времяпровождение и «реклама». Но надо иметь ввиду, что именно Зарудная¬Кавос поставила свою подпись под Резолюцией ста тринадцати художников в адрес Николая II, опубликованной весной 1905 года с требованием «немедленного и полного обновления нашего государственного строя». После публикации этой резолюции, как свидетельствует художник¬мемуарист Я.Д. Минченков, был слух, что подписавшим резолюцию будет предложено «поехать наслаждаться природой в отдаленные губернии России». Слава Богу, обошлось.
Среди «подписантов» значатся Архипов, Богданов­Бельский, Грабарь, Дубовской, Касаткин, Маковский, Остроухов, Рылов… А вот Кустодиева не было в списке. Но это – кстати. Свою лояльность к режиму Борис Михайлович выразит позднее. Его «Большевик» (1920) с красным флагом в руках сопровождает все выставки художника в Русском музее.
Но вернемся к воспоминаниям Рылова. Он рассказывает, как в очередной «четверг» отправился к Екатерине Сергеевне (швейцар, мягкие ковры, третий этаж), где располагалось рисовальное «ателье». Там уже сидели и рисовали «натуру» ¬ видного юриста – Анатолия Федоровича Кони. Рылов был представлен хозяйкой гостям. То были художники Бухгольц, Браз, Малявин, Галкин, супруга знаменитого химика Менделеева – Анна Ивановна, дружившая с Зарудной­Кавос.
Пока гости, а с ними Рылов, рисовали «натуру», подтянулись другие – П.П. Чистяков, хранитель Эрмитажа Липгарт, И.Е.Репин, который здесь был своим человеком, – он «ставил натуру», помогал хозяйке в текущих заботах, охотно рисовал наравне со всеми.
В тот вечер «натурщику» представили право выбрать себе рисунок с него – на память. Кони отобрал два рисунка: один – работы Браза, второй – сделанный Рыловым.
Таков неоконченный портрет одной, как мы полагаем, из сестер Кавос. Что касается другой сестры с картины А.М. Любимова, то о ней никаких сведений выявить не удалось. Пожалуй, только то, что она была замужем за адвокатом.
Ну, казалось бы, чего мы лезем в закоулки прошлого, мало нам насущных забот?! Но почему печалился поэт, что «в Москве больше нету извозчиков»? И почему нас тревожит «неопознанность» двух краснощеких петербурженок с картины малоизвестного Любимова? Может быть потому, что нам тоже жаль прошлого, которое, если верить Генриху Гейне, родина души человека, что «иногда нами овладевает тоска по чувствам, которые мы некогда испытывали»… Можно добавить – могли испытать. И не испытали.
А Крамскому – что, он подвинется: есть еще две «неизвестные».

Владимир ТРИФОНОВ